Суровое испытание.

19.01.2019
Автор: Преображенский
Комментарии:
Просмотров: 673

«Суровое испытание»

В жизни мне всегда сопутствовали какие-нибудь живые существа. И в страшную пору блокады рядом со мной, под вой снарядов и авиабомб, теплилась жизнь моих шестиногих друзей-палочников. Правда, выжил только один, но ведь и я покинул Ленинград инвалидом первой группы.

Расскажу все по порядку. С детских лет моим ув­лечением, моей страстью стала наука о насекомых — энтомология. В юннатском кружке Дома пионеров за­нималась Валя Кулачкова. Она увлеченно работала и уже была отмечена Министерством сельского хозяй­ства за интересные наблюдения над сосной.

Однажды Валя сказала мне, что может достать грену (яйца) тропической бабочки — китайской дубо­вой сатурнии и палочника — экзотического насекомо­го из отряда привиденьевых. Я с нетерпением стал ждать.

Валя сдержала слово, но это произошло 22 июня 1941 года. День был ясный, теплый, солнечный — на­стоящий летний день, однако это уже не имело ника-

кого значения. Все разом изменилось, из жизни уш­ли покой, тишина, радость, и подарок Вали уже не мог вызвать былого интереса.

Валя ушла, а я занялся подарком. Яйца тропиче­ской бабочки ничем не отличались от грены наших шелкопрядов, а вот у палочников они имели форму крошечной фляжки, слегка сплющенной с боков, с горловиной и даже как бы с пробочкой. Они так не были похожи на яйца насекомого, что их скорее мож­но было принять за семена. Лучший корм для па­лочников — традесканция.

Я вспомнил, что на Петроградской стороне у моих знакомых я видел горшочки с этим растением, и по­спешил к ним.

 ...Вечерело. Кончался самый длинный день и на­чиналась самая короткая ночь. По улицам проноси­лись военные машины, проходили воинские подразде­ления, словно каких-то гигантских серебристых чудо­вищ вели баллоны воздушного заграждения. Ленин­град готовился к первой военной ночи. Он был, как всегда, прекрасен...

Наконец наступила ночь. В воздушное простран­ство над городом вторглись вражеские самолеты. За­хлебываясь, били зенитки, а неискушенным ленин­градцам казалось, что идет бомбежка. Так состоялось наше боевое крещение.

До конца августа бомбежек в городе не было, но тревоги объявлялись часто.

Давно из грены вылупились крошечные черные личинки. После первой линьки они сбросили мрачный наряд и стали нежно-салатными с голубоватым от­тенком. Они быстро росли и становились все наряд­нее. Их тела покрывали цветные помпоны, окружен­ные ресничками. Лишь в конце августа появились на свет, точно чертики из живых ниток, шестиногие крошки-палочники. Шелкопрядов было 125, а палоч­ников — 56.

С питанием палочников особых хлопот не было — подаренной традесканции хватало с избытком, а вот прожорливые гусеницы сатурнии приводили меня в отчаяние.

Я вместе с другими ленинградцами был на обо­ронных работах, мы рыли окопы, строили пулемет­ные гнезда.

Корм гусеницам в нужном количестве я носить не успевал, но меня выручил тринадцатилетний друг Шурик. Мальчик регулярно стал приносить дубовые веники. Настало время окукливания. Исполинские гусеницы длиной в 9 сантиметров стали запрядаться в продолговатые коконы. В начале постройки кокона за гусеницей можно было наблюдать, но незадолго до превращения в куколку, она замазывала паутину изнутри, и кокон становился непроницаемым.

Наступила осень. Как-то вечером я стоял, присло­нившись спиной к кафельной печи. В репродукторе выла сирена — еще одна тревога, и вдруг впервые за три месяца войны раздался страшный грохот. Земля содрогнулась. Наш дом словно присел, и кафельная печь с силой толкнула меня, отбросив на середину комнаты. Где-то рядом разорвалась бомба. Это было начало. Потом каждый вечер, как только темнело, на город сыпались бомбы. Выли сирены, непрерывно били зенитки. Мы научились по вою бомб угадывать, куда они упадут.

Спать по ночам стало невозможно. Если раньше вероятность попадания именно в твой дом казалась исключительной, то теперь все изменилось. Фашисты находились за четыре с небольшим километра от Кировского завода, и оттуда вели артобстрел города. Как только начинался огневой налет врага, радиопредупреждало: «Район подвергается артиллерий­скому обстрелу. Движение транспорта прекратить, пе­шеходам укрыться!»

Как ни странно, артиллерийский обстрел не дей­ствовал на меня. Я мог спокойно заниматься своим делом, а вот бомбежки с воздуха вызывали крайнее

напряжение.

И в те ужасные дни вышла первая сатурния — гигантская красновато-палевая бабочка с оливковым оттенком. На каждом крыле, словно глазок из слю­ды, «окошечко», не покрытое пыльцой, широкие се­ребристые полосы с розовым орнаментом, а тело пу­шистое, словно меховое.

Как радовался Шурик, увидев нарядную экзоти­ческую бабочку. Она действительно была очень кра­сива. С каждым днем бабочек становилось все больше. Пока в комнате горел свет  (окна были замаскиро­ваны темными шторами), бабочки спали. Не раз при­ходившие к нам знакомые оказывались застигнутыми тревогой. Свет гасили, и сатурнии начинали кру­житься по комнате. «Что это шелестит?» — с трево­гой спрашивали не посвященные в наши энтомологи­ческие занятия друзья. «Это летают бабочки»,— от­вечал я. И каждый раз мое пояснение вызывало не­доумение. После отбоя воздушной тревоги зажигал­ся свет, и на абажур пикировали гигантские палевые бабочки. Эффект был неизменный. Потрясенные неви­данным зрелишем; люди на какое-то время забывали об ужасах войны и с интересом рассматривали ажур­ный рисунок фигурных крыльев, достигавших 15 сан­тиметров в размерах. К сожалению, век этих бабочек очень недолог. Они лишены возможности питаться, так как не имеют ротовых органов. Наши отечествен­ные бабочки, например ванессы, вылетевшие из куко­лок в августе, зимуют и, проснувшись на следующийгод весной, иногда доживают до конца июня, а сатур­нии живут всего от четырех до восьми дней! Целый месяц нашу тяжелую блокадную жизнь скрашивали чудесные исполинские бабочки. Однако в квартире становилось все холоднее, а бабочек все меньше.

...Ленинградцы уже привыкли к грохоту взрывов, к бесконечным налетам и артобстрелам. Поздно вече­ром 4 ноября 1941 года на долю жителей Дзержин­ского района выпало особое испытание. Очередная тревога. Мы дежурим на крыше. Промозглая студеная осень. Где-то высоко в небе идет бой. И вдруг послы­шался незнакомый нам доселе грохот. Он все нара­стал и наконец перешел в какой-то чудовищный рев. Казалось, само небо рушится на нас. Это уже не бом­бежка. Это было что-то грандиозное и по звуку ни с чем не сравнимое. Мы ни разу не слышали ничего по­добного.

Что же произошло? Вскоре весь город говорил о подвиге Алексея Тихоновича Севастьянова. Преследуя «Хейнкель-111», отважный советский летчик пошел ночью на таран и сбил немецкий бомбардировщик. За свое мастерство и героизм пилот был награжден орденом Ленина.

Наш дом на Саперном переулке волею случая ока­зался как раз в зоне падения двух самолетов. Севастьяновская «Чайка» упала справа, рядом, в Басков переулок, а немецкий бомбардировщик грохнулся сле­ва, в Таврический сад, где четверо выпрыгнувших на парашютах гитлеровцев были задержаны женщи­нами, дежурившими по охране города.

Севастьянов, прыгнувший с парашютом с высоты пять тысяч метров, благополучно приземлился на тер­ритории Невского завода имени В. И. Ленина. Он стал любимым героем ленинградцев. Тем острее была скорбь, когда в апреле 1942 года летчик погиб. Бесстрашному защитнику ленинградского неба посмерт­но присвоено звание Героя Советского Союза, одна из улиц Ленинграда носит его имя.

Несмотря на ранение, болезнь, голод, я продол­жал вести свой энтомологический дневник. Уже по ночам замерзала вода; Казалось, что все тропические бабочки погибли, но стоило затопить «буржуйку», и опять слышался шелест крыльев — окоченевшие от холода бабочки оживали. Шелкопряды отложили гре­ну, и второе поколение сатурний появилось на свет в моей комнате. Им не суждено было вырасти — при­шла зима. А палочники продолжали «держаться». Правда, их уже было всего двенадцать.

Гибли люди. Из четырнадцати близких мне людей осталось только четверо, в том числе и Шурик. Как будто совсем недавно мы рыли окопы, дежурили на крыше, тушили «зажигалки», вместе слушали сооб­щения Совинформбюро, разбирали разрушенные зда­ния. Но неумолимый голод делал свое страшное дело. Мы превратились в тени. 25 декабря к рабочему пай­ку прибавили сто граммов хлеба, а до 20 января по продуктовым карточкам, кроме хлеба, ничего не выда­вали.

Нашей основной пищей стал столярный клей. Его сперва мыли, потом размачивали, клали в подсолен­ную воду и, добавив туда перца, лаврового листа и горчицы, варили. Это казалось вкусным, а клейстер из отрубей считался редким лакомством. Водопровод и канализация не работали, электричества не было. Мы опухали от голода, спали в зимних пальто. Одна­ко несколько экземпляров дубовой сатурний я рас­правил и сохранил в своей коллекции. Теперь, когда смотрю на этих бабочек, мне не верится, что эта фи­лигранная работа была сделана в те страшные дни блокады при свете коптилки. В городе не осталось ни голубей, ни воробьев, ни собак, ни кошек. Зима подходила к концу, наступил март. Один палочник был еще жив. Последний из 56! Мы с мамой назвали его «невидимкой»—так хорошо он умел маскироваться.

Как он, житель тропиков, перенес зиму в почти не­отапливаемом помещении — непонятно! В марте из-под снега появились первые цветы мать-и-мачехи, и «невидимка» их охотно ел. В апреле мне повезло — я достал горшочек с плющом. Палочник отгрыз лист и маскировался на стебле, укрепившись задними но­гами и отклонив все тело под углом в сторону в виде отростка. Усики складывались, конечности убирались в специальные пазы, и насекомое действительно, как приведение, исчезало, превратившись в зеленый от­росток.

Ни одному нашему знакомому за три месяца ни разу не удалось найти хитрого «невидимку», хотя мы предупреждали, что на плюще сидит насекомое дли­ной в 8 сантиметров, чуть потоньше сигареты. Самое удивительное в том, что на линьку палочник покидал свое растение и исчезал неизвестно куда. Я много раз безуспешно искал его. Однако проходило несколько дней, и я находил его на старом месте обновленным, перелинявшим.

12 июля 1942 года мы с мамой должны были эва­куироваться из Ленинграда, а «невидимка» снова ис­чез. На этот раз я искал его особенно тщательно, но так и не нашел.

Нелегко оставлять родной дом и то, что «невидим­ка» опять исчез, особенно огорчало нас — ведь он про­жил с нами всю эту страшную зиму, а теперь его жда­ла голодная смерть.

Возможно, найдутся скептики, которые скажут, что в суровые дни войны всякие таракашки я пташки — вздор и сантименты. Как это неверно! Призвание до самой смерти остается призванием, и добрые чувства к живому не исчезают, несмотря ни на что.

Писатель Е. 3. Воробьев в своем очерке «Небо в блокаде» рассказывает о подвиге Ольги Афанасьевны Фирсовой, маскировавшей в годы блокады купола и шпили прекрасных ленинградских зданий.

...Фирсова маскирует шпиль Адмиралтейства. Го­лодная, ослабевшая, она висит на огромной высоте, упираясь ногами в дощечку-«душегубку». Дует силь­ный ветер с Невы, и канаты, на которых висит верхо­лаз, раскачиваются. Здесь придется поработать, воз­можно, не один час. Надо тщательно, со всех сторон, обшить изветшавший, побитый шрапнелью, чехол. А заниматься воздушной эквилибристикой и трудно, и опасно. У Ольги Афанасьевны уже была «встреча» на шпиле Адмиралтейства, когда пролетавший немец­кий пират дал по ней пулеметную очередь. Она дажеуспела разглядеть лицо стрелявшего. Работать и так трудно, а тут почему-то около ее головы с пронзитель­ными криками кружатся ласточки, а одна так расхра­брилась, что клюнула ее в руку. Ах вот что! Под чех­лом оказались их гнезда с птенцами. Ольга Афанась­евна устала, физическое и нервное напряжение на пре­деле. Надо спешить. В любой момент может начаться налет вражеской авиации, но она старательно выре­зает в мешковине окошечки против каждого гнезда, и каждое окошечко надо обметать.

Вдруг с характерным шуршанием в Неву грузно плюхнулся снаряд, вздыбив столб воды, другой сру­бил на бульваре дерево, за ними третий, четвертый... Толчок взрывной волны. Задрожали руки, снизу за­дергали веревку. Надо спускаться, шальной осколок перерубит веревку, и тогда все кончено. Кажется, ни­когда еще не было так страшно. Но вот прорезано по­следнее окошечко. Убран инструмент в сумку проти­вогаза. Можно спускаться. Неожиданно из-под чех­ла снова доносится писк птенцов. Фирсова прислуша­лась, ощупала край карниза — еще четыре гнезда! Снизу сигналят. Ветер донес противный запах взрыв­чатки, но неужели оставить малышей на голодную смерть? И бесстрашный верхолаз, несмотря на артоб­стрел, достает ножницы, иглу, нитки, вырезает новые оконца, стежок за стежком обметывает края мешко­вины и только после этого спускается вниз.

Возможно, она не имела права рисковать жизнью и задерживаться из-за гнезд ласточек, но поступить иначе ей не позволила совесть! Нет, доброта к живо­му — не сантименты.

...В день отъезда мы встали чуть свет. Нас ожидал приятный сюрприз — на ветке плюща, раскачиваясь, сидел наш перелинявший приятель. Итак, мы все же покидаем Ленинград втроем! С тяжелым чувством запер я квартиру. А дальше — Финляндский вокзал, поезд, Ладога. Словно жучок-вертячка, наш малень­кий катер бежит по водному простору, зарываясь в волну. Дорога жизни! Откуда-то с невидимого берега бьет вражеская артиллерия.

...Поздно вечером, словно крадучись, без единого сигнала от Ладоги отошел эшелон. Мы всё еще были в зоне досягаемости вражеских батарей. Видимо, ма­шинист отлично знал свое дело, так как не успели мы отъехать, как наш состав в семьдесят товарных ваго­нов уже летел с головокружительной скоростью. Ут­ром, когда в вагоне все еще спали, раздался взволно­ванный крик: «Смотрите, смотрите, собака!» Люди повскакали со своих мест и как завороженные смот­рели на живую собаку. И в трудные голодные блокад­ные дни в сердцах людей не угасала любовь к живот­ным...

Комментари